Традиции делятся на плохие и хорошие, плохие почему-то называют приметами. Так вот, уйти спать изрядно пьяной в пол-второго ночи — это плохая примета, говорящая о том, что утренний поезд в 5.50 утра вы, скорее всего, протеряете. Что я, скорее всего, протеряю. Но для меня, опять же, это проще называть — традицией.

И вот я делаю Леле ручкой и говорю «извини, я понимаю, что деньрожденье, но у меня завтра поезд», я просыпаюсь все еще слегка пьяной в 4.50, удивляюсь легкости этого просыпания, нежно душу телефон подушкой и вновь открываю глаза лишь в тот момент, когда на другом конце города мой поезд печально отчаливает в утренний туман.
Еще через час я, энергично пережевывая леденец с парами ментола и эвкалипта (и все равно стараясь предусмотрительно не дышать в стекло кассы), сую кассиру распечатку электронного билета и настаиваю на том, чтоб оплатить три евро разницы на второй утренний в 7.00, а кассир вяло отбивается
– Три евро, это за бронь места, но она же необязательна!
– Тут черным по белому написано, что билет не годен для данного типа поездов…
– Слушай, ну если ты хочешь чтоб по правилам — просто подойди к начальнику поезда и покажи ему билет!

Естественно, никакого начальника поезда на платформе не было, зато была толпа галдящих юнцов, по сравнению с которыми дикие сатиры сошли бы вполне за нудных университетских профессоров. Толпа бурлящими струйками вытекала из вагонов, объединяясь в кипящее, пахнущее вином, табаком и молодым потом море и перед этим морем расступались не только люди — казалось, что вот вот расступятся и стены. Бочком я проскочила в в вагон. Коридор был устлан окурками и пустыми бутылками из-под ламбруско, которые мелодично отзывались задевавшей их ноге. В пустом купе было пыльно и солнечно, на полу валялся забытый кем-то билет, в коридорах перезванивала брошеная тара, галдел вокзал, а на дальних путях тихо, как воркующие голуби, перекликались пригородные электрички.

***
За полтора дня хаотичной подготовки к поездке (обзвон гостиниц, бронь билетов) я так и не смогла ответить на вопрос – что заставляет взрослого человека, родившегося в метрополии и выросшего в маленьком провинциальном городке, где из водоемов имеются лишь фонтан на центральной площади да быстрая и мутная речонка, поросшая камышами и осокой, что заставляет человека, увидевшего море первый раз в 14 лет, что заставляет его, херово плавающего и солнце не переносящего — сорваться вдруг на ближайший остров, чтоб горы и море, чтоб обязательно — много моря вокруг и внизу, и мало земли под ногами, чтоб подальше от материка, чтоб вокруг был глубоко укоренившийся, незаметный и такой же непробиваемый островной менталитет, скрытный, осторожный к чужакам и воспринимающий туристов как веселое стадо или метеорологическую обязанность. Венецианский синдром forestiere, чужака, но чужака, хорошо укрывшегося в огромном замке, где между ним и людьми — прокладка отчуждения, вместо стен — воздух, а вместо рва — море.

А за окном уже выпрыгнула и скачет Кампанья, будто листве и цветам прибавили красок и желтая, мелкая и кустистая акация затопила собой все поля и небо вдруг повеселело на пол-тона, а тени стали глубже и черней, словно мазнули сажей и вот уже даже сквозь грязное окно пробивается солнечный луч, пляшет на странице, рябит в глазах. От ряби я чихаю, закладываю страницу пальцем и вдруг проваливаюсь в чуткий и теплый сон, в котором даже что-то умудряюсь увидеть и пережить, меж тем, как часть сознания несет вахту и внимательно вслушивается во все — в голоса попутчиков, в хлопанье дверей и звяканье коридорных бутылок. Пляшет луч на обложке книжки, я сплю.

***

Неаполь — город, который всегда стараюсь проскочить, зажмурившись. Не оставаться в нем ни на секунду больше положенного. При всех моих о нем знаниях, Неаполь остается городом, в котором нечего делать без проводника — только последний, взявши тебя за руку, сможет провести на «нижний» уровень понимания, мимо огромных мусорных свалок, хаотичного движения, яростного солнца, непонятного диалекта, сильного характера — внутрь, вглубь. Проводник необходим как свеча, от искры которой полыхнет и заработает двигатель. Другими словами, я не вижу Неаполя до тех пор, пока не вспыхнет красота в глазах смотрящего, сама одна я увидеть ее не в состоянии. Потому и проскакиваю всякий раз, щурясь, оттого и трачусь на такси, в котором мы долго обсуждаем с таксистом, к какому молу удобней ехать а потом доезжаем за пару минут и я сую ему десятку, даже не глядя на счетчик, эта такса не меняется вот уже три года, водитель белозубо скалится, как родной и прячет розовую бумажку где-то на груди, а я иду искать кассу

искать кассу

(в неапольском порту все не так просто, на ту же самую Искью ходят паромы и скоростные суда четырех разных компаний и у всех — разные кассы (в разных местах))

искать кассу

искать кассу

нахожу

а в кассе нет билетов.

Ну да, полный бред — огромное судно, на котором перевозят машины, многоэтажная плавучая хрень, на которую в горячий сезон не протиснуться с мото или крошкой-фиатом, но я-то рассчитывала что всегда найдется место для меня и маленького рюкзачка. ан нет — на окошке висит объявление, что следующий паром отплывает в 14.50, сейчас же только десять тридцать, и тогда я ищу автобус-шаттл и еду на другой конец порта, в сторону скоростных пассажирских судов.

Огибаю здание и прихожу в тихий ужас — очереди не то чтоб большие — они огромны. На Искью опять все забито до 12 часов, но я уже понимаю, что если мне удастся отхватить билет на двенадцатичасовой — мне крупно повезет, и я терпеливо стою в пышушей жаром очереди терпеливо, несмотря на полную боевую выкладку, а выкладка такова: через левое плечо — сумка с цифровой камерой и объективами, через правое — сумка поменьше, с пленочной, а на плечах — рюкзак с компом, переходниками и проводами, зарядкой для телефона, запасными батарейками и прочей амуницией (зато на дне притаилась смена белья, футболка, зубная щетка и Ко) и вся эта выкладка начинает давить на плечи. Вокруг чинно ходят портовые служащие и блюдут порядок, дабы никто без очередей не пристраивался и билетами не приторговывал; солнце припекает не на шутку, от очередей несет адреналином, раздражением проходящего зря отпуска, азартом. Шум голосов почти перебивает яркий свет и едва переживая насилие над сразу тремя из пяти чувств — громко, ярко, жарко — я радуюсь спасительной тени навеса, а еще минут через тридцать — билету на паром, становящемуся в заднем кармане джинсов сразу же мятым и горячим.

До отплытия остается еще больше часа.

Я оглядываю порт и достаю фотоаппарат.

2

В скоростных пассажирских судах, что курсируют от Неаполя к островам и именуемых по-итальянски aliscafo, встроена специальная ловушка, собирающая в себя всех новичков и романтиков, которых всякий раз набирается не менее двух-трех дюжин. Ловушка эта представляет из себя открытую часть кормы на верхнем втором этаже — небольшой навес укрывает от солнца вход в крытую часть, по бокам иногда бывают навалены красные спасательные плоты из пенопласта, но на них никто не обращает внимания — ведь там, дальше, от навеса и до бортика гостеприимно располагаются ряды белейших кресел, идеально подходящих под начало открыточных каникул — солнце, легкий ветерок играет лентами шляпки, открытая палуба, с которой можно оглядывать все вокруг, пока белый корабль бороздит изумрудное море — именно так думает доверчивый романтик, еще из очереди на посадку завидев площадку на корме. Он тут же прикидывает в уме, что мест там, от силы, тридцать-сорок и конечно же, в такой прекрасный день все захотят сидеть именно там: он рвется пересчитывать по головам стоящих перед ним в очереди, он пляшет от нетерпения и тянет через головы билет суровому контроллеру: он бежит через салон первого этажа, по винтовой лестнице и потом — еще через весь салон второго, он выскакивает на звенящую от солнца корму и радостно плюхается на свободное место и ждет…

Но ничего не происходит.

А потом начинаются разочарования.
Во первых, прекрасные белые кресла сделаны из тонкого пластика и то и дело норовят опрокинуться назад и вывалить за борт сидящего. Во-вторых, почему то никто не спешит занимать эти прекрасные места — хмурые островитяне тянутся все больше в салон. Ну что же (думает наш романтик) тем хуже для них ! и рассаживается поудобней и достает газету или книжку или фотокамеру. Но не тут то было — через пять минут становится ясно, что двигатель находится (ах какая неожиданность!) ровно на корме и что он орет так, что можно оглохнуть, а еще через десять минут появляется страшный холодный ветер, к которому человек, еще четверть часа назад отчаливший от 28ми градусной жары, оказывается совсем не подготовлен.
Сначала романтик крепится, надевает, если есть, куртку и повязывает голову самодельной повязкой, сочиненной тут же на ходу из кофты или свитера, но не тут то было — в уши дует все равно а повязка норовит слететь и сгинуть в море, вдобавок солнце все равно никто не отменял и вот уже кожа лица начинает ощутимо гореть. Романтик сдается, решает что здоровье дороже красоты и бредет в салон — но не тут то было! Весь салон занят премудрыми островитянами, которые косятся на новичка в тюрбане с равными долями сочувствия и ехидства.

На этом этапе ломаются самые бессердечные из романтиков, садятся на пол, начинают плакать.

***

Ученая предыдущими поездками на этих крупных моторных лодках, возомнивших себя кораблями, я…. протопала через два салона и уселась на корме. Во первых, ветра не предвиделось и я решила что 45 минут я на корме легко выживу (выживала же там и в гораздо худших условиях). Во вторых, свитер, куртка и жилетка, а главное — солнцезащитные очки в пол -лица и восковые затычки в уши обещали если не скрыть, то хотя бы минимизировать неприятные ощущения, а в третьих… ну в третьих, я, конечно же, романтик, предпочитающий попадать в ловушки тщательно подготовленным.

Если не считать толпы людей, которая сначала радостно орала «Смотрите! Свободное место!!!» и ломилась в одну сторону, а еще через двадцать минут точно так же — в другую, подальше от ветра и солнца, поездкой можно было наслаждаться.

Скрипят и грохают отбрасываемые мостки, летит с берега на борт канат и мотор начинает медленно ворчать басом, потом расходится, ревет, вспахивая воду в широкую белую полосу, начинает удаляться берег, и вот сначала не различить цвет глаз у оставшихся, потом не различить голов, а потом уже весь берег сливается в далекое цветное пятно, над которым торчит словно картонный, замок, да блестят вдалеке доки, вот уже и берега нет, а есть одно сплошное море, в котором земля стыдливо появляется и пропадает туманными полосками то по правому, то по левому борту, ветер яростно треплет волосы впереди сидящих, стирает солнечную жару с кожи прохладным наждаком, как же лицо будет потом гореть, юноша впереди прикрывает рукой подругу, счастливый мужчина с ранней сединой в волосах снимает на камеру девочку лет двенадцати, пожилой фотограф устраивает под курткой на груди старенькую пленочную «яшику» точно таким же жестом, каким усаживают за пазуху маленьких собак.
Звенит море, ревет мотор, обжигает ветер и жизнь несется вскачь тысячью серебряных и золотых продолговатых бликов, пляшущих там и сям на воде и превращающихся под винтом в легкую белую пену.

***

Мы причалили, я схожу за борт, я ищу остановку автобуса и расспрашиваю добродушного кассира. Я успеваю добежать и втискиваюсь в узкую дверь уже отходящего, я стою над душой водителя, он обещает высадить меня где надо. Я топаю еще с десяток метров по серпантину вверх, успевая отметить крутой спуск с полоской пляжа вдалеке, зеленую гору, синее море, я стучусь в гостиницу, протягиваю документы, что то-там говорю, потом бреду через солнечный двор к своему номеру, нетерпеливо закрываю за хозяйкой дверь и лезу под душ, добираюсь до кровати и засыпаю.

3

Я просыпаюсь через два с половиной часа от тишины.
Тишина настолько оглушительна, что воробьиное чириканье заполняет ее без остатка. В окне еле заметно шевелится белая штора, лениво переливается складками. Я снова закрываю глаза, нащупываю и подгребаю вторую подушку поближе и сворачиваюсь клубком поперек кровати. Минуты плавно плывут надо мной, над рукой и щекой, над кроватью, над белым глубоким двором с колодцем посредине, на жестяной крышке которого пристроился вазон с геранью, над глубокими тенями от стен, над закрытыми жалюзями, плоскими крышами Тестаччо, над склоном горы Эппомео, прикрытой складками леса, над желтыми скалами, над белыми лодками и пляжами с покрасневшими телами, над всем островом, похожим очертаниями на шкурку бесхвостой белки-летяги, вытянувшейся в полете над черным и бирюзовым морем.

Воробьи трещат, как крупная мельничка для тибетских молитв, пора вставать.

***

Сразу же при выходе из дома замечаешь не сколько море-солнце и все к ним прилагающееся, сколько совершенно иное качество воздуха. После глубокой чашки Рима, где дымка может днями стоять без движенья на том же самом месте, где в запах глициний можно войти и выйти как в дверь уличного бара, а сигарные кольца исчезают только потому, что устали существовать, воздух Искьи кажется предельно разряженным. Вернее, он кажется идеально загрунтованным холстом, который раскрасит малейший ветерок — многослойная светло- желтая акварель соли и йода с тонкой растяжкой охры от близкого леса, мазок темно-коричневая гуаши от проехавшего мимо автобуса, яркие пятна масла, лиловые, розовые, сиреневые — это цветут акации и розы. Запахи на Иське похожи на мелодию для флейты, на перепев далекой дудочки — легкие, непредсказуемые, краткоживущие, они не дополняют мир — но почти противоречат ему, словно выдавая секрет или показывая бархатную и шелковую подкладку того, что принято именовать бытием.

Бытие же выглядит, как уходящая вниз серпантином дорога, которая упирается в далекий, весь в веснушках зонтов, пляж. По зеленым лапам горы спускаются вниз к морю белые домики с плоскими крышами, со спутниковыми антеннами и алюминиевыми баками для хранения воды, с навесами, укрывающими машины. Ощутимо жарко, закатываю рукава у рубашки и принимаюсь спускаться вниз по длинной дороге лишь для того, чтоб, пройдя до самого пляжа и основательно взмокнув, обнаружить, что на пляж не хочется совсем, что автобусы вдруг бастуют и будут бастовать еще три часа и что теперь к порту никак, ровно никак не уехать.

***

В газетном киоске я лениво интересуюсь судьбой бастующих водителей. » Разве сторож я автобусу твоему?» — говорит киоскер и давит полуденный зевок ладонью. Лениво всем, включая полицию — и водитель и напарник открыли дверцы патрульной машины и вытянули ноги, оттого кажется, что посреди салона спит чудное животное Тяни-Толкай, улегшись жарким пузом прямо на коробку передач.
Пара пожилых немцев интересуется, отчего не едет транспорт и я на своем скудном английском пытаюсь им что-то объяснить и, видимо, преуспеваю, потому что немец реагирует мгновенно и вот уже они грузятся в маленькое белое такси.

***

Отступление «О такси на Искье».

К такси на Искье невозможно испытывать ничего кроме нежности. Я говорю не о нормальных больших машинах, не об опелях и фордах — они слишком взрослые, слишком обыкновенные — но о маленьких минитакси, сделанных из чудных, узких и высоких машинок, где четверо пассажиров сидят на старый лад, двое напротив двоих, как в карете, о минитакси, переделанных из скутера путем добавления кабины и двух колес сзади, натужно урчащих на крутых подъемах и умудряющихся, подобно работягам-осликам, вытягивать на гору водителя и еще трех седоков;
о минитакси,управляемых старыми особой, живописной старостью, улыбчивыми островитянами — все это шаткое, дребезжащее, норовящее то распахнуться, то, наоборот, захлопнуться, со стеклами из плотной клеенки и дверьми из жести, не может вызывать ничего, кроме острой, щемящей нежности. Еще пять – десять лет — и эти престарелые золушки бросят свои желтые кареты, переделанные из жестяной шкатулки и тыквы и они будут пылиться по гаражам, пока не развалятся окончательно, оставшись лишь на фото, на заднем плане видеосьемок, в хрупкой и дрожащей памяти.

конец отступления.

***

Я подхожу к прекрасной жестяной шкатулке на трех колесах ( к единственной, оставшейся на площади) и уже заранее морщусь от предвкушения цены. В жестяной шкатулке уже сидят двое, мужчина и женщина, шкатулка дребезжит и норовит начать движение. Я стучу в водительское окно » Мне бы до порта добраться…» –»Двадцать».

Наверное, мое лицо сводит гримаса оправдавшегося ожидания, роняю руку – «извини, мол, за беспокойство» и ухожу прочь, и прохожу уже даже пять шагов, как мне в спину кричат: » А что, много?» — » Ну, как бы вам сказать… Многовато» — » Ну давай тогда за пятнадцать? Только мне еще двоих надо в Барано завезти, прокрутим кружок» — и я клюю на крючок любопытства и уже готова ехать и за пятнадцать
зато — в другой город (пусть даже и в пяти минутах езды)
зато — замечательная жестяная шкатулка с красным исподом псевдокожи
зато — надежда добраться до шести вечера в порт, найти скутер в аренду и объехать весь остров за один день.

Я забираюсь в жестяное чрево и за мной несколько раз подряд захлопывают дверцу. Спутники мои сначала молчат и косятся на амуницию, но когда наша коробочка начинает как то особенно важно тарахтеть на подъеме, от смеха переходим к болтовне, «Ты откуда?» — «Из Рима» — » А вы, вы ведь не итальянка?» (медный цвет волос, белизна кожи, мягкие черты лица) — «Да нет, я коренная, родилась и выросла тут, на Искье… вот тут, в Барано. Приходи сегодня вечером в центр города — будет городской праздник. гулянья и танцы» –»Здорово, я бы с радостью…»

Я обещаю прийти если повезет, а они выходят и машут вслед рукой. Я успеваю увидеть ровно полтора взмаха. Остальное скрывается за поворотом.

4

— Вот ты говоришь — «дорого»… я сам понимаю, что — дорого. Двадцать евро до порта — это много, но ведь теперь вся жизнь вон какой дорогой стала, и приходится цены поднимать, чтоб как-то жить… — водитель почти кричит, перебивая шум мотора.
Я смотрю на счетчик — по счетчику выходит так же, чуть меньше двадцатки за то, чтоб переехать остров из конца в конец.
— Знаете — говорю — мне бы вот скутер где-нибудь в аренду бы найти, я уже заходила в первые три, что прямо у причалов, но у них ничего нет, все разобрали. Может, вы вспомните, где можно еще попробовать, например, на другой стороне острова?
– Эх — говорит (кричит) он — у меня знакомый их сдает, в Форио, гаражи вот прямо напротив
— А нет с собой случайно телефона знакомого?
– Эх, нет — он хлопает рукой по карману — нет у меня его телефона. Ну мы сейчас тут будем что нибудь искать… — но я уже пытаюсь выбраться из машины, потому что где-то у этого перекрестка углядела вывеску, а он все останавливает меня и уговаривает доехать до набережной.

***

После пяти минут ходьбы по тенистой и тихой улице, на которую указывала стрелка, я уткнулась в ворота, закрытые на амбарный замок. Следующие сорок минут были проведены так — вернуться назад, спуститься до порта, обойти четыре лавочки, сдающие скутера в аренду, ничего не найти но набрать визиток, пойти поболтать с кассиром на остановке и заставить его поклясться на автобусном расписании, что забастовка кончится, как и планировалось, в начале девятого, и что последний автобус в сторону моего ночлега уйдет отсюда не раньше полуночи. Усесться на лавочке и приняться обзванивать еще раз все лавочки подряд, «здравствуйте, я вам звонила вчера и заходила сегодня, вдруг произошло чудо и за последние полчаса вам вдруг вернули один скутер?» — «привет, увы, чуда не произошло». После трех не произошедших чудес из кармана был извлечен Дальний Список — та же аренда, но на другом конце острова, но нет, и там все глухо.

***

Отчаявшись, я ушла бродить между доков.
Между доков валялась грязь и лежал мусор, пахло морем, из которого вышло все живое и еще тем, которое иногда из живого выходит. Чуть дальше из большого корабля-кита медленно выползали маленькие машинки-Ионы, замирали и щурились на яркий предзакатный свет. Я не знала куда идти и что делать, веселый план покататься по острову отказывался воплощаться в жизнь, хотелось пить и от голода вдруг начало подводить ребра. Бессмысленность грозила обрушиться с минуты на минуту и погребя, раздавить — стоило вставать в пять утра и шататься по очередям, поездам, портам и вокзалам, чтоб, проехав двести тридцать километров земли и проплыв еще треть — морем, ходить между грязных доков? Какой смысл было приезжать сюда, на этот яркий зеленый остров в полном одиночестве, если загорать не намерена, на море и пляжи — плевать, никакой салон красоты и термы не интересуют и даже сайт Мишлена не был заблаговременно открыт, чтобы высмотреть местечко для ужина или обеда — и на этой нудной ноте доки вдруг расступились
и я увидела еще одну вывеску об аренде
и вошла
и мне сказали — «есть».

***

Мне сказали «Есть, нам нужна копия прав и кредитная карта» — и я полезла дрожащими руками за документами, не веря удаче. Перламутровый старенький Liberty, я ездила уже на таком, они упрямы и бесстрашны как танки. К нему прилагается заношенный черный шлем со стершейся внутренней подкладкой. Женщина из арендной конторы выводит Танк за рога на дорогу и смотрит вслед, видимо, не очень доверяя моим признаниям в умении водить, и я тут же по ухарски, уже на ходу, начинаю поправлять зеркальца. Мальчишество, мальчишество, прекрасное настроение, Танк ревет подо мной ровным басовым гудением хорошо отлаженного мотора, правда, нет ветрового стекла, но откуда у танков ветровые стекла? К тому же тут, на острове, их не носят.

***

Я выезжаю на дорогу, ведущую к ночлегу, проезжаю с километр а потом резко забираю влево, в сторону горы. Садится солнце, холодает, синеют цвета и все заволакивает сиреневой и лиловой дымкой — и как сладко и радостно нестись в этой дымке вверх по серпантину незнакомой дороги, чувствуя себя снова свободной, не зависящей больше ни от усталости ног, ни от причуд общественного транспорта, как сразу удлиняется вечер, как много еще можно увидеть и успеть! Узкая (впрочем, здесь — только такие) дорога петляет то вправо, то влево и один, особенный поворот — почти на сто восемьдесят градусов при крутизне подъема в шестьдесят — вызывает у меня бешеный прилив восторга пополам с адреналином — склоны дороги образуют почти туннель со стенами из хвоща и ползучего винограда, весь усыпанный какими-то мелкими белыми цветами, которые светятся почти неоновым светом ( так всегда кажется в сумерках) — и езда по этому туннелю похожа на странную карусель, поворот длится бесконечно и все никак не кончится, словно вдруг начали вращать мир, а когда ты выберешься наружу, очумевшая от сумерек, цветов и неона, то окажешься не на земле и не на небе — а на каком-то ином свете, где можно ходить по воздуху и возвращаться в завтрашний день, где не бывает очередей в кассы, бутылок из под ламбруско в вагонах, где портовые доки пахнут медом и мятой, где происходит еще много всяких разных вещей, а много других — не происходит и не произойдет никогда, где в горах не бывает промозгло и где закат длится ровно до тех пор, пока от него не отведет взгляд последний наблюдатель.

Я добираюсь почти до верхушки, когда последний луч исчезает за горизонтом и только за морем дрожит желтая полоса, дрожит и почти сразу же гаснет. Паркую Танк, он остывает, тихо потрескивая, я взбираюсь на дорожный парапет и медленно осматриваю окрестный мир и вдруг неожиданно ловлю себя на чувстве единовластного обладателя — мое солнце село за мое море, на мои горы спустился туман, я стою в единственно верный момент в единственно правильном месте и мир этому рад и все, абсолютно все вокруг и внутри так, как и должно быть. Средневековые алхимики описывали это редчайшее ощущение полной гармонии, как пение небесных сфер, глубокий звук, происходящий от совпавшей вдруг амплитуды колебаний — и дважды за время дороги вниз я останавливаюсь и глушу мотор, чтобы прислушаться.

Чищу пятачок перед дверью, выпалываю мелкие пальмочки и  проросший лавр и и думаю, скажи бы мне кто в мои лет двенадцать, что  через столько то лет я буду проводить свободный солнечный день за прополкой пальм, я бы черезвычайно удивилась (и тут же бы, конечно, нафантазировала бы себе пару жизней (сьела алисин пирожок и выросла до крыши дома или очутилась на необитаемом острове). Реальность же всегда — грустней и фантастичней.

Еще очень смешно  вырывать одновременно  луковую траву и лавр — луковая трава скользит по перчаткам,  сочно хрустит, вздрагивает колокольчиками и оглушительно пахнет черемшой и зеленым луком, а лавр пахнет куриным бульоном.  Когда выдергиваешь их одновременно, кажется что пропалываешь  суп.

Дождевой червяк, оказавшись на перчатке, ужасно нервничает и все ищет, куда бы спрятаться, причем ищет обеими своими сторонами. Жутко пугается, когда вдруг падает. У червяка нет ни зада, ни переда, но зато есть более темный верх и светлый низ, у червяка есть желтое упругое кольцо ровно посреди тела — он беременен сам собою, скоро их будет двое и ему  больше не будет одиноко.

Молодые побеги плюща отдираются от ствола легко, но чем дальше — тем сложней, он вгрызается корнями в кору, приходится пускать в ход нож и тогда вся эта операция становится похожей на разделение сиамских близнецов.

Все старые поддоны под горшками с цветами полны мелких раковин от улиток, настоящее слоновье кладбище.  Пока чищу и мою их, пытаюсь вспомнить, видела ли хоть раз одну живую улитку — нет, не видела. Представляю страшное, как они сползаются ночами со всех окрестных садов для того, чтобы умереть именно в моих горшках,  представляю невидимых улиток, возносящихся в улиточий рай (медленно-медленно) пока на земле проявляется их жесткая оболочка, придумываю уже почти фантасмагорическую историю, полную аллюзий на человеческое посмертное бытие, но тут один из палых листьем мушмулы переворачивается с треском и  под ним спит одна, живая. Рассматривать ее так интересно, что я даже не жалею о пропавшей истории.

Вечереет. На ступеньках сидит Леля, мечтает о карликовой корове «Вышел с утра, надоил стакан молока. Мы бы дальний кусок клевером засеяли бы, она бы там ходила; мычала бы так тоненько, толкала мокрым носом, тонким рогом под коленку.»

Я сижу рядом и думаю, что в шкатулке со всякими безделицами уже несколько лет как завалялся небольшой колокольчик.

И что я никогда, никогда не измеряла тень от гномона.

Страсть же к определенному, человеку, желание обладать им всецело видится подменой понятий, грустным и нелогичным извращением.
Чем то вроде попытки выебать коллекцию марок или долгих философских бесед с гладильной доской.

слева направо, сверху вниз

• «…мы сидим трое напротив троих — два итальянца, зевающих на пейзажи в окне да женщина, читающая журнал глянцевых сплетен — с той стороны, с этой — я да пара немцев, стенка на стенку, аборигены против иностранцев…»
  (на другой странице): «Вайль — отличное о Мандельштаме, 190″
• визитка www.cavalieri-hilton.it
• инструкция к наушникам от айпода
• билет на метро г. Москва, 5 поездок, использованы две, 01.12. 06 14:21 и 01.12.06 17:59
• Письмо из города Ст. Петербург, дата отправления — 12 ноября 2007
• Билет на выставку Боттеро, Палаццо Венеция, 30/09/2005, оповещающий, что выставка закрыта в понедельник, цена за вход 8 евро
• Colbiocin, глазные капли, описание и дозировка.
• «…движениями, обхитрив что то там выше, вспрыгнув на подножку первого же поезда, словно

заметая следы. Удрала.
___________
Если перевернуться на спину и полуприкрыть глаза …»

• Билет на экпресс Центральный вокзал– Аэропорт
• Визитная карточка пиццерии Сан-Марко
• «… плохо обращался с бактериями, не кормил, избивал и привязывал к батарее. Неудивительно что они выросли и отомстили.»
• Чек из оптики
• Письмо, марка
• Гостевая книжка гостиницы.
• Тонино Гуерра, тел ….
• Билет на экпресс Аэропорт–Центральный вокзал
• Фото прячущихся в метро «Колизей «легионеров, Рим, две тысячи восьмой год от Рождества Христова.

Чудо же заключается в том, что свет ведет себя так, а не иначе, свет несет изображение, уменьшает и переворачивает его, протискиваясь сквозь дыру в одну пятую миллиметра, проще говоря — свет ведет себя в соответствии с правилами и законами этого мира — на выходе всегда получается меньше и наоборот

Руки, привыкшие к сменной оптике, флешевым картам и десяти мегапикселям в кадре, в состоянии собрать фотоаппарат из картона за 3/4 часа.

а потом фотографировать — без объектива, без расчетов выдержки и диафрагмы, проще говоря — наобум, ориентируясь исключительно на интуицию — и получить в итоге фотографии изумительной мягкости.

дыра ок 0,25мм, пленка кодак 400 (восьмилетней давности, поэтому там наверное было уже 200)
на первом выдержка ок 7 сек, на втором — ок 30.

Есть что-то очень чудесное в том, чтобы собрать фотоаппарат своими руками и увидеть, что он — работает.

а потом рассматриваешь фото дома и видишь, что внезапное пожимание курка, нажимание спуска, проще говоря, импульсивное — лучше, такие фотографии, они работают сразу,
как раз, когда не думала о светах, тенях и композиции.

как же хочется снимать, чтоб не как рыба об лед, рябая визуальность, шум в кадре, хаос, тщета — но чтоб звенящий лед, звонкий колокольчик, чтоб взглянуть и — вздрогнуть, подумав: «ай да я, неужели это сняла я, неужели мне та повезло нажать на спуск в нужные доли секунды, в нужное время, неужели»

как же хочется наладить эти прямые поставки «душа/фото»
как же хочется показать мир именно таким, каким его видишь.